Смена длилась 45 секунд — новосибирец о ликвидации чернобыльской аварии

— Пётр Иванович, как вы узнали об аварии на Чернобыльской АЭС?

— Я узнал довольно быстро, поскольку в то время я работал в райкоме партии в Кировском районе Новосибирска. Нам оперативно сообщили, что произошло. В 1986 году мы курировали отправку предприятиями продукции в зону аварии, сбор средств, мобилизацию ликвидаторов. Поэтому я был в курсе всего, что тогда происходило.

— Как вы попали на станцию?

— Я окончил водный институт, отслужил полтора года солдатом, а в период работы в райкоме мне присвоили звание офицера. Поскольку я был офицером запаса, в 1987 году военкомат прислал боевую повестку на специальные сборы. Отказаться было нельзя. Помню, как утром 12 апреля по повестке я пришёл в военкомат для сверки документов, в обед меня отвезли в военный городок, выдали форму, а на следующий день у меня уже был билет на самолёт до Киева.

Сборы считались шестимесячными, но всё зависело от того, как быстро ты набирал предельную дозу радиации. Кто-то там находился и две недели вместо шести месяцев. Все мечтали поскорее набрать эту дозу и вернуться домой.

Пётр Торгашев

Фото: Павел Комаров, nsknews.info

Для работы на крыше станции и уборки территории привлекали мужчин постарше, у которых уже были дети. Молодых парней берегли, в поля радиации не пускали. Поэтому они в зоне находились 5–6 месяцев. Мне на тот момент было 30 лет, и у меня был сын. Он родился в 1985 году.

Для военных было ограничение по возрасту — призывали не старше 45 лет. Для командированных строителей возрастного ценза не было. Среди них были даже ветераны Великой Отечественной войны.

— Каким был график работы ликвидаторов на станции?

— Утром мы ехали из лагеря на станцию два часа. Смена на крыше длилась всего 45 секунд. Как только время истекло, надо было уходить, даже если не доделал то, что начал. Следующий работник продолжал начатое.

Я был лейтенантом, у меня в подчинении было десять человек. На крышу я их выпускал по двое. Последним бежал сам. Если дозиметр показывал 0,5 рентгена, то можно было выйти на крышу второй раз на 45 секунд, чтобы закончить работу. В день у человека не должно было быть набрано больше одного рентгена. Однако на таких офицеров, как я, это ограничение не распространялось. Если я набирал больше одного рентгена, мне просто давали чистый дозиметр — и всё.

Фото: Павел Комаров, nsknews.info

— Что можно сделать за 45 секунд?

— За это время нужно закрыть листом свинца «светящую» точку. При этом каждый такой лист весит 15–20 килограммов. Мы привезли с собой две пластины в часть и решили побегать с ними. Но быстро поняли, что этот номер не пройдёт. Зато на станции бегали очень быстро, несмотря на вес.

Перед выходом на крышу все офицеры, командовавшие десятками, собирались и распределяли на карте между собой точки на крыше, которые следовало закрыть свинцом.

После смены мы приходили в специальное помещение, снимали всю одежду, которая уже не подлежала дезактивации, надевали форму и ехали в часть. Обратная дорога занимала также два часа.

— На каком расстоянии от станции располагался ваш лагерь, где жили ликвидаторы?

— Наш лагерь располагался в 30 километрах от станции. Там были приняты очень строгие военные порядки. Кормили хорошо. У каждой роты была своя баня. Кроме того, были доступны и армейские передвижные душевые. Если в баню не успел, там можно было помыться. К нам приезжали артисты из Киева, Москвы, Новосибирска.

Кормили хорошо, никто там не голодал. Правда, воду пили только минеральную. Даже помню название — «Оболенская». На ней же и готовили. После возвращения в Новосибирск я года два на минералку не мог смотреть.

Фото: личный архив Петра Торгашева

— Вас обеспечивали измерительными приборами для контроля облучения?

— В 1986 году, когда произошла авария, у ликвидаторов не было нормальных дозиметров. В 1987 году каждому поднимающемуся на крышу реактора уже давали дозиметр. После возвращения с крыши его забирала специальная контролирующая служба. Официально я набрал в итоге 13 рентген, а сколько на самом деле получил, одному Богу известно. Фонило везде, даже за то, что мы жили в лагере, нам добавляли 0,01 рентгена, потому что находились мы в 30-километровой зоне.

— Вы чувствовали воздействие радиации на организм? Были какие-то явные симптомы?

— Дело в том, что ни запаха, ни вкуса у радиации нет. Ты её не видишь. Сначала начинается кашель. Затем пропадает голос. Потом он восстанавливается. Так радиация действует на связки. Мне повезло, что я работал только на крыше. Тем, кто работал в рыжем лесу и на территории кто занимался выкорчёвыванием деревьев, повезло меньше. Они дышали радиационной пылью на земляных работах. Это очень опасно для лёгких.

Когда я набрал допустимую дозу в 13 рентген, то на станцию уже не выходил. Мы тогда ездили по деревням в зоне заражения, выносили мебель из административных зданий, школ, отвозили в могильники. В целом я пробыл в радиационной зоне полтора месяца.

Фото: Павел Комаров, nsknews.info

— А местных жителей в деревнях встречали?

— Да, бывало, что встречали оставшихся в своих домах местных. Это по большей части были старики, которые отказались уезжать из родного села. Военные привозили им продукты, воду и всё, что необходимо.

— Сколько новосибирцев в итоге стали ликвидаторами аварии на ЧАЭС?

— В зоне побывали порядка 3000 новосибирцев. Среди них военные, гражданские, строители, силовики. По военкоматам было призвано около 1500 человек. Саркофаг над разрушенным реактором строили тоже наши.

— В вашем музее мы видим множество различных наград. Когда ликвидаторов начали награждать орденами и медалями?

— Ликвидация аварии длилась до 1990 года. Орден Мужества я получил в середине 90-х годов. Наградное подписано Борисом Николаевичем Ельциным. В те же годы были приняты законы о льготах «чернобыльцам». Во второй половине 90-х эти законы начали постепенно резать и льготы отменять. Никто не рассчитывал на то, что мы будем жить долго. Самое обидное, что нас лишили звания инвалидов Чернобыля. Сейчас мы в общей категории инвалидов.

Фото: Павел Комаров, nsknews.info

В 90-х у нас были льготы на санаторно-курортное лечение с предоставлением больничного и оплатой перелёта туда и обратно. В Крыму и Кисловодске «чернобыльцам» выделили отдельные санатории. В Крыму выращивали специальный красный виноград, сок которого способствовал восстановлению красных телец в крови. Чёрную икру выдавали по спискам, как лекарство. Любые лекарства в аптеках выдавали бесплатно. Однако давно уже таких льгот у нас нет.

— Чем вы занимались после возвращения в Новосибирск со станции?

— Я работал в кировском райкоме партии. Там мы создали первую районную организацию «чернобыльцев». В каждом районе города тогда были сотни ликвидаторов. После расформирования райкома партии я ушёл работать в администрацию области. Там десять лет отработал. Потом был помощником депутата Госдумы. 

На пенсии я с 50 лет. В Сибирском региональном Союзе «Чернобыль» занимаю должность заместителя председателя организации. А в российском Союзе — должность главного ревизора. Наша организация занимается просветительской деятельностью, регулярно проводит встречи со школьниками и студентами, рассказывает им о подвиге их земляков. Надо, чтобы помнили.