«Нас называли биороботами»: новосибирец о ликвидации чернобыльской аварии

Каждый год 26 апреля он приходит в Нарымский сквер к памятнику жертвам радиационных катастроф, чтобы обняться с друзьями. Встречаться в этот день новосибирские ликвидаторы договорились ещё в Чернобыле, но год от года их на памятном митинге всё меньше.

Этот чёрно-белый снимок сделан в зоне катастрофы на ЧАЭС. Фото и почётная грамота — всё, что осталось на память от неожиданной командировки в конце сентября 1986 года у Александра Лутошкина.

Фото: Ростислав Нетисов, nsknews.info

«В живых нас осталось трое», — говорит ликвидатор.

Александр Петрович был одним из самых молодых в чернобыльской зоне. В 1986 году ему было 23 года, он работал водителем в новосибирской пожарной части и только-только женился. Далее — от первого лица.

Александр Лутошкин

Фото: Ростислав Нетисов, nsknews.info

Кто такие «партизаны», и что они делали в Рыжем лесу

Я был «партизаном». Так называли тех, кого призвали на ликвидацию через военкоматы. Утром я собирался на работу, в дверь позвонили и вручили повестку. Думаю — заскочу по дороге. В военкомате нас отправили на медкомиссию, к обеду около 30 человек из Кировского района повезли в аэропорт, со всего города нас набралось 300 человек. Я переживал, что не предупредил на работе, но мне сказали, что сообщат родным и коллегам. Только под винтом самолёта нам сообщили, что летим в Чернобыль.

Один призванный отказался, сказал, что у него жена в родильном доме и дома трое детей, его отпустили.

На ликвидацию радиационных катастроф не должны брать людей репродуктивного возраста, я только женился, у меня не было детей, но я улетел.

Жена рассказывала, что пять дней искала меня по больницам и моргам, потому что ушёл на работу, но там так и не появился. Из военкомата никому не позвонили. Где я, она узнала, когда я смог позвонить домой. Я решил не волновать домашних и сказал, что я на военных сборах, но в конце связи телефонистка произнесла: «С вами говорил Чернобыль». И жена всё поняла.

Фото: Ростислав Нетисов, nsknews.info

Мы добрались до Белой Церкви, затем к месту катастрофы поехали в открытых военных машинах. Лагерь размещался в палатках под открытым небом. «Откуда вы?» — спросили нас. «Из Сибири», — сказали мы. «Значит, победа будет за нами», — говорили местные.

У сибиряков — слава упёртых: они стиснут зубы и стоят до последнего.

На ликвидации чернобыльской катастрофы работало около трёх тысяч новосибирцев. Были учёные, атомщики, дозиметристы, сибакадемстроевцы, это именно они спроектировали уникальный саркофаг, чтобы закрыть смертельно опасное излучение, развернули производство стройматериалов, из которых и сделали конструкцию. Больше двух тысяч человек прошло по линии Сибирского военного полка. И чувствовалось уважение к сибирякам со стороны ликвидаторов из других городов.

В Новосибирске я был водителем в пожарной части, водил уазик и управлял дымоотсосом, а тут меня посадили на военную пожарную машину. Но я её быстро освоил.

Аномальный мороз и невидимая радиация

С техникой в зоне ликвидации была беда. Попытки привлечь к работе роботов провалились в самом начале. Они моментально выходили из строя. Даже в самых опасных местах всё делали люди. Нас называли биороботами, так оно и было. Я прилетел в Чернобыль со второй партией ликвидаторов в конце сентября. Мы сменили первую, отработавшую четыре месяца и набравшую дозу радиации.

Наша задача была снизить радиационный фон. До нас местность проходили дозиметристы и делали разметку.

Было видно, что радиация падала неравномерно: где-то её было больше, где-то меньше.

Мы не имели права заходить в дома, но сбрасывали всё с крыш и балконов и заливали раствором. Припять была красивым современным городом, где жили молодые семьи, теперь она была пустой. А вот в сёла в окрестностях уже вернулись старики, которых после катастрофы эвакуировали. Мы вежливо напоминали им, что здесь находиться опасно. Но они отвечали, что им всё равно помирать, поэтому уж лучше они это сделают в родных стенах.

Фото: Ростислав Нетисов, nsknews.info

В начале октября под Чернобылем ударили аномальные морозы. Было −47. Старожилы говорили, что такая же погода здесь была в 1941 году, когда пришли фашисты. В палаточном лагере нам пришлось несладко. Шинель ночью примерзала к кровати. У нас были верхняя одежда и комплект химзащиты, их мы получили ещё в Новосибирске. Химзащиту снимали и оставляли в сушилке, возвращаясь в лагерь, а в единственном комплекте формы ели, спали и работали. Иногда удавалось помыться в бане. Водные процедуры устраивали в спецмашине — подавали прогретые струи воздуха и приносили горячую воду в вёдрах. Это был праздник.

Быт был суровым, в лагере действовал сухой закон.

И люди, и техника должны были работать до набора критических отметок радиации. Технику затем утилизировали. При выезде на работу нам выдавали портативные дозиметры — «карандаши», но что они намеряли, никто не был в курсе. Дозы записывали исходя из текущих директив генерального штаба, который руководил этой спецоперацией.

Фото: Ростислав Нетисов, nsknews.info

Как-то мы сняли недостающие детали с другой машины. Пока крутили гайки, подскочило давление и покраснели открытые части тела, накатили тошнота и дикая усталость. Оказалось, машина-донор работала в Могильнике (так называли АЭС). Врачи потом сказали, что это была радиационная контузия — я слишком быстро набрал огромную дозу радиации.

Семерых одним ударом: что вырубало дорогостоящие дозиметры

Курьёзный случай. Я уже набрал дозу и ждал сменщика. А тут в Славутич должна была приехать правительственная комиссия, возглавляемая Воротниковым. Командир направил взвод из Сибирского полка чистить снег в Славутиче. А туда привезли большой дорогущий японский дозиметр, стоил он больше миллиона долларов. Мы решили проверить, как это чудо техники работает, и положили туда рукавицы, с которыми ездили на работу. Доза была фантастической, техника издала пронзительный звук и вышла из строя. Был скандал, нас из Славутича с позором выставили. Сказали: «И не приближайтесь!» И распорядились выдать новую спецодежду. Вот удивительно — одежды на складах было полно, а почему-то на нас экономили.

Фото: Ростислав Нетисов, nsknews.info

Домой летели налегке. Копейки денег при себе не было. В самолёте рядом с нами сидел артист Николай Владимирович Олялин, сыгравший одну из главных ролей в фильме «Освобождение», знаете такого? Новосибирск не принимал, нас высадили в Омске. Денег, которые у нас при себе были, хватало на кружку чая на 11 человек. Олялин подошёл и говорит: «Ребята, вы же из Чернобыля летите? Мне кажется, вы в затруднительном положении?» Мы кивнули.

Он завёл нас в буфет и сказал: «Каждому по 200 грамм коньяка и бутерброду с красной икрой» — и за нас рассчитался. Приятно было.

Зарплата в Новосибирске у меня была 133 рубля. За четыре месяца в Чернобыле нам хорошо заплатили — я получил на руки больше двух тысяч рублей. Но стоило ли это потерянного здоровья? Точно нет.

Вначале всё вроде бы было нормально, но сначала голова начала побаливать, потом суставы стало выкручивать. В течение пяти лет я на 80% потерял работоспособность. Приходил к врачам, они изумлялись: такой молодой, а болячки как у старика. Как это лечить, тогда не знали и сейчас, увы, не знают.

Фото: Ростислав Нетисов, nsknews.info

Я был самым молодым из ликвидаторов, но они меня сразу называли Петрович. Я упёртый. А нам пришлось отстаивать свои права в суде в том числе, и не в одной инстанции. В 40 лет я пошёл получать высшее образование в НГТУ, учились вместе с сыном — встречались в перерывах между парами. Потом поступил и в Томский юридический, но его ещё не окончил. Что для меня Чернобыль? Это моя молодость, это история, которая разделила жизнь на до и после и которая определила всё.

В Новосибирске несколько мемориалов, посвящённых ликвидаторам, но я считаю: нужен ещё один, у администрации Кировского района. Этот проект сейчас дорабатываем. Понимание, что он нужен, у властей есть. А девиз наш лучше всего формулирует знаменитая надпись в Кировском районе «Да здравствует то, благодаря чему мы — несмотря ни на что!». Лучше не скажешь.

Фото: Ростислав Нетисов, nsknews.info