«Медведь в какой-то момент захотел меня съесть» — фотограф Вадим Махоров

— Вадим, в начале нашей беседы предлагаю вернуться в уже далёкий 2008 год, когда вы только увлеклись фотографией. Помните свой первый снимок, который получил большой отклик, собрал множество комментариев, лайков в соцсетях?

— Если возвращаться в 2008 год, то тогда, мне кажется, не было такой возможности — снять что-то, чтобы облетело сразу весь мир, собрало много лайков и так далее. Тогда это были первые кадры, которые я снимал ещё на телефон. Это был такой творческий поиск, из-за того, что мне было скучно работать. Когда был студентом, то работал охранником, а охранники часто — что? Они просто бдят, смотрят, чтобы никто никуда не пролез. Вот я сидел, и делать было нечего. В творческом поиске я начал фотографировать. Первые мои кадры на телефон я выложил в соцсети. Людям тогда понравилось, они мне сказали — попробуй ещё. Я подумал: действительно, вроде процесс интересный. Ну и начал ходить по городу и снимать.

И с тех пор так вышло, что камера — это как мои вторые глаза и как бы вторые ноги. Камера меня мотивирует куда-то идти и смотреть что-то новое. Благодаря своему увлечению фотографией я объездил полмира.

— Что первым попадало в кадр: люди, городские пейзажи, здания, природа? Что это было? Что мог охранник снимать на камеру телефона, раскройте секрет.

— Охранник снимал то, что он охранял. Это было на железнодорожной станции. Соответственно, первые кадры у меня были вообще связаны с индустриальной тематикой. 

А людей на самом деле и тогда, и сейчас я почти не снимаю. Если у меня человек есть в кадре, то это скорее часть пейзажа или что-то дополнительное к пейзажу. 

У меня была трансформация: началось всё с индустриальщины, потом пошёл экстрим, который всё равно был связан с неким урбанизмом. Долгое время я вообще считал, что природа — это не так интересно, как то, что построено человеком. Потому что природа — это некий хаос, а то, что сделал человек, — это всё со смыслом. Вот там все эти дома ровненько выстроены, и поэтому меня впечатляли такие города, как Шанхай, Гонконг, Нью-Йорк. Мне очень нравилось это. Но сейчас, например, если сравнивать, что я снимаю, это больше пейзажи, природа.

Вадим Махоров

Фото: Ростислав Нетисов, nsknews.info

— Приоритеты сменились?

— Да. Скажем так, для меня какая-то тема просто очень долго раскрывается, и, пока я её раскрываю, мне она интересна. Вот сейчас у меня Север, Арктика. Я думаю, что это тоже не на всю жизнь, потом что-то ещё будет. Что-то другое обязательно. Ведь всегда интересно что-то новое.

— Раз уже упомянули экстрим: ваш путь в экстриме начинался с руфинга. Помните, когда первый раз оказались с камерой на крыше? Что тогда испытали и что стало тем самым триггером, после которого это увлечение забросило вас буквально на все, наверное, самые высокие здания мира: в Китае, в Германии, в Нью-Йорке?

— Если про первую крышу, там ничего особо интересного не было. Просто Новосибирск, какая-то пятиэтажка, куда залез, чтобы снять город с другой перспективы. Потом понял, что так кадры получаются более масштабными, и в целом в своих кадрах я стараюсь передать перспективу масштабно. Я не люблю плоские перспективы. И первые мои подъёмы наверх были связаны, опять же, с другой перспективой. Хотелось город показать по-другому. Но также и с экстримом, потому что у меня были друзья-экстремалы, которые прыгали с верёвками — роуп-джампинг так называемый. И мне тоже было это интересно. Мне было лет 20 и хотелось чего-то такого.

Выставка Вадима Махорова в Новосибирске (2021 год)

Фото: Ростислав Нетисов, nsknews.info

— Адреналина?

— Назовем так, адреналина, да. И поэтому я параллельно стал ещё и с ними время проводить. А потом это всё трансформируется. Вот этот руфинг — это была некая связь экстрима и искусства, но всё равно искусство преобладало. Когда меня спрашивают, что для меня в руфинге было важным, то есть какая-то адреналиновая история или нет, я говорю, что нет. Всё-таки для меня было важнее, чтобы я ушёл с этой крыши с каким-то красивым кадром. Плюс экстрим заключался не в том, чтобы рисковать жизнью, а в том, чтобы попасть куда-то и остаться незамеченным. А это часто может быть административным нарушением.

— Высотность здания росла постепенно с каждым годом?

— А вопрос не в высоте здания, вопрос в значимости объекта. То есть, например, пирамида Хеопса — там неважна высотность. Или Кёльнский собор. Это самый высокий католический собор, по крайней мере, был, неважно, какой высоты. Но были, конечно, и важные моменты, как Шанхайская башня — где-то 650 метров.

Выставка Вадима Махорова в Новосибирске (2021 год)

Фото: Ростислав Нетисов, nsknews.info

— В общем, всегда был важен именно статус объекта — по этому признаку и выбирали, куда пробраться и остаться незамеченным. А всегда удавалось?

— Нет, не всегда. Например, не получилось залезть на Бурдж-Халифу. Мы были там с другом Виталием Раскаловым. Мы вместе с ним изъездили много городов, стран, у нас был своеобразный руферский тандем. И вот мы тогда на Бурдж-Халифу забрались, но только на официальную смотровую площадку, выше у нас не получилось. Ну и ладно, ничего страшного. Там такие риски были уже, что лучше не рисковать.

— Вы после этого, наверное, в одном из интервью признавались, что подняли планку так высоко, что стало неинтересно и зритель уже перестал замечать разницу между съёмками с фотоаппарата непосредственно где-то там высоко-высоко, на каком-то значимом здании, и съёмками с дрона. Поэтому вы и перестали лазать по крышам, по высоким зданиям и история себя потихоньку исчерпала? Или что-то другое повлияло?

— Я думаю, просто то, чем мы занимались, так или иначе всё равно повторялось из раза в раз, просто становилось сложнее. И, конечно, когда люди увидели съёмки с дрона, то у них фокус внимания сместился. Оказывается, можно легче сделать эту съёмку, и они уже перестали, грубо говоря, так восхищаться.

Даже сейчас, если взять последний громкий случай с Ангелиной Николау и Иваном Биркусом, тоже мои друзья, когда они в Нью-Йорке поднялись на шпиль Эмпайр-Стейт-Билдинг и Иван сделал предложение. Это, в каком-то роде, мне кажется, намного круче, чем все наши заслуги с Виталием. Потому что до этого я не видел, чтобы кто-то делал такие же медийные вещи, как у нас в Шанхайской башне получилось.

Светлана Андреева

Фото: Ростислав Нетисов, nsknews.info

На самом деле сейчас вторая волна руфинга, но она больше за рубежом. И там уже работает не то, что ты куда-то залез, потому что все, как пауки, всё уже излазили, а вот именно какой-то акционизм. Когда мы лазили там десять лет назад, акционизма почти никакого не было. Сейчас только он и работает. И тут получилось вдвойне. Он сделал ей предложение, и они флаг вывесили с говорящей надписью. И я считаю, что это действительно уже высказывание, это круто. А когда мы этим занимались, там была больше другая история. Я не знаю, с чем сравнить. Может, с граффитчиками тех годов, которым было круто где-нибудь изрисовать что-нибудь тайком. Но всё равно, если говорить про искусство, оно развивается. А я уже отошёл от этого, потому что интересы поменялись. Не лазить же всю жизнь по крышам.

— Городские пространства сменились на природу, её обитателей, и вы уже отправились покорять вершины гор, вулканы Камчатки и на мотоцикле по монгольским дюнам. Вот это тоже риск? Это дух авантюризма? Что прибавилось ещё? Какие новые эмоции? Какие новые цели?

— Мне в целом всю жизнь хочется самого себя удивлять. Удивляться, назовём так. Но мне это сложно делать из раза в раз. Это некая моя проблема из-за того, что мне сложно найти. Но то, что нахожу, действительно удивляет.

Например, я всегда мечтал увидеть белых медведей. Я их увидел. Понятно, зоопарки у нас есть, но это не считается. Я их увидел не где-то там просто в Арктике, а на мысе Дежнёва. Это самая восточная точка России, куда я мечтал попасть. И вот две мечты у меня соединились. И вроде бы увидел медведей, можно успокоиться — но нет. Вот сейчас, например, я был на острове Колючин. Это Чукотка. И там есть около 50 медведей. А в одном кадре у меня вообще девять белых медведей. И в этом тоже некое развитие.

Фото: Вадим Махоров

Понятно, что есть шанс увидеть 100–200 медведей, но это уже исключительный шанс. На остров Врангеля однажды выкинуло кита, и все медведи региона пошли им полакомиться. И там есть кадр один, где они, как отара овец, на склоне такие беленькие разошлись. И там действительно около сотни или больше медведей. Такое может быть, но это, видимо, тот пик, после которого появится уже другое направление. Так же с руфингом: позанимался, залез на все башни — куда дальше влезать?

— И сказали: «Всё, давайте следующее!»

— Ну конечно! Когда ты в чём-то лучший и в чём-то известный (кто как хочет может называть это, неважно), если ты меняешь свою деятельность, то тебе это тяжело даётся. Это почти как у кого-то, может быть, кризис среднего возраста проходит.

— Заново чему-то учиться?

— Ну да. Во-первых, ты не знаешь, чем ты будешь заниматься. Во-вторых, даже если ты нашёл, ты видишь, что есть куча людей, кто лучше тебя. А ты же привык быть не худшим. И ты начинаешь думать: надо тут лучше становиться. То есть ты снова развиваешься. И это некий кризис. Но я, слава богу, этот кризис прошёл. Да я и рад на самом деле. То есть я научился справляться с такими кризисами. И даже если у меня будет ещё смена деятельности, то вообще уже не страшно. На мне завязаны и блогерство, и фильмы. Это же круто! Я могу чем угодно заниматься, опираясь на своё имя. И, значит, что мне нужно делать? Просто развивать своё имя.

— О технике хочется сейчас спросить. Со временем, конечно же, она усовершенствовалась. Сегодня в вашем арсенале, наверное, просто невероятное количество различных устройств и приборов, которые помогают в работе. Что в арсенале? И как проходил этот технический рост?

— Есть задачи, под разные задачи — разная техника. Например, если снимать животных, то тут два варианта. Либо это дрон, чтобы долететь, полетать над ними и поснимать. Либо это должен быть какой-то огромный телевик (дополнительный модуль с увеличенным фокусным расстоянием, предназначенный для съёмки удалённых объектов фотокамерой. — Прим. ред.).

Фото: Вадим Махоров

Но, опять же, есть задачи творческие, мои личные. Я дрон купил, потому что мне нравится. Я «летаю» на дроне везде, где могу. А есть задачи тоже творческие, но другие: например, снять фильм. И я понимаю, что я не снимаю видео. Может быть, у меня в какой-то сценарный или режиссёрский момент хорошо работают другие люди, с которыми начинаешь сотрудничать. Вот у меня есть друзья-коллеги-команда, с кем мы делаем наши проекты. И, соответственно, для меня сейчас уже важна не та техника, которая у меня есть. Техники у меня вообще может не быть совершенно. Я могу просто найти нужного человека, который мне поможет, и мы все вместе сделаем что-то классное. 

То есть сейчас я считаю, что главное это — идея, а не техника. Техника может быть любой. Главное — это идея и найти подход к природе (или дождаться момента).

— Тогда про момент. Можете привести пример, когда даже самая навороченная техника оказалась бессильной и всё решили как раз наблюдательность, терпение? Может, где-то пришлось очень долго сидеть в засаде в ожидании какого-то особого кадра. Был какой-то такой случай?

— В прошлом году, когда я был на острове Ратманова. Можете представить картинку: надувная лодка, я стою, у меня в руках пульт от дрона, то есть дрон летает над головой. На мне висит фотоаппарат с длинным телевиком. У меня также в кармане телефон. И мне что нужно? Мне нужно снять на дрон, мне нужно снять на телефон, чтобы в истории выложить, мне нужно снять на камеру, чтобы у меня были нормального качества картинки. Ещё нужно глазами посмотреть. Но у меня только два глаза и две руки. Да, и при этом у нас очень ограниченное время! И я вот жонглирую всем этим, вот так снимаю и думаю: мне же ещё надо пожить успеть, просто глазами посмотреть. Вот это на самом деле стандартная история: когда очень ограниченное время и нужно всё успеть.

У меня был случай как раз, когда вся техника, как вы говорите, была бессильна. Это тоже было на Чукотке, мы шли на остров Врангеля на «Хромове» (это судно такое научно-следовательское). И было очень сильное полярное сияние. И из-за того, что судно качается на волнах (чуть-чуть совершенно, но этого достаточно, чтобы я уже не мог это снять на фотоаппарат со штативом), я начал снимать это на телефон и понял: что-то получается, но это совершенно не передаёт красок. Тогда я просто опустил телефон и смотрел глазами. Запоминал и думал, как мне повезло это всё увидеть.

— А что случилось с тем дроном, на который позарился белый медведь? Всё обошлось?

— История с этими колючинскими медведями, конечно, любопытная. Кадры сняты на FPV-дрон: я сам находился на судне в очках, я, как будто птица, «подлетел». А если говорить, что было за кадром, это было очень долгое взаимодействие. Медведи привыкли уже, что между ними летает какой-то там жужжащий «птиц», и даже на кадре видно, что они уже лежат, пытаются спать, а я всех снимаю и снимаю. И в какой-то момент я, видимо, заигрался, а там ещё перспектива такая, что ты можешь подлететь сильно близко. И вот я «подлетел», разглядывая, параллельно снимая, и медведь в какой-то момент «меня» захотел укусить. Видимо, не укусить, а съесть. И я отреагировал: «отлетел». И на кадр это всё попало. И мне показалось, что это интересные кадры.

Фото: Вадим Махоров

— Очень интересные! Они облетели весь мир и собрали кучу комментариев.

— Да, они, кстати, собрали очень много всего. И 99% действительно позитива. Но были и те, кто работает с животными. Они подумали, что я испугал медведей, что эти медведи загнаны в домик, потому что это я летал на дроне. И, собственно, был даже некий конфликт у меня с национальным парком «Берингия» на тему преследования краснокнижных животных. Мне это хотели вменить. Но мы пообщались, я показал оригиналы, кто там хозяева на самом деле. Я показал, что они (медведи) просто там действительно живут и они совершенно не боятся. Люди разные бывают, и вот такая тоже история вышла.

— Доля хейта всё-таки, наверное, бывает.

— Я сам — тот ещё тролль. Те, кто мне говорил, что там я наделал плохих дел, это были в основном люди из Америки, из Канады. Я им писал на английском: «Ребята, спасибо за комментарии. Подписывайтесь, в следующем году будут снова кадры с этими же медведями. Продолжение следует». Они не понимали, что я их «троллю». В общем, с хейтерами надо уметь общаться.

— Раз уж заговорили о медведях, об Арктике, более подробно здесь тоже хочется остановиться. Помните, какие эмоции испытали, когда первый раз ступили на лёд Арктики или Северный полюс увидели?

— Я уже просто не помню, когда конкретно первый раз я ступил. Первый раз это вообще, наверное, было на острове Матвеев, в Ненецком заповеднике. Меня туда привезла как блогера компания «Газпромнефть», чтобы я поснимал, что идёт учет атлантических краснокнижных моржей. Я моржей первый раз в жизни увидел, когда они валяются — такие мешки с бивнями. Более того, у меня получилось к ним подлезть, примерно как мы сейчас с вами сидим, я лежал, а морж лежал и смотрел на меня.

Фото: Вадим Махоров

— Они тоже спокойно уже относились к блогерам?

— Да, мы с ними просто очень долго взаимодействовали. У меня не было тогда длинного телевика, и мне нужны были кадры поближе. И я подлез тогда максимально близко, и вот у меня кадры есть с этими моржами. Это говорит о том, что я уже с того момента начал учиться взаимодействовать с животными правильно. У каждого животного есть свой алгоритм, как с ними взаимодействовать. И вот если его знать, то ты можешь не потрогать, конечно (моржа бы я не трогал), но очень близко подлезть и снять кадры.

— За шесть экспедиций на Север вы собрали огромнейшую коллекцию фотографий. А есть ли среди них та, которую считаете самой большой удачей? Или кадр, который у вас вызывает мурашки, на который до сих пор смотрите и думаете: «Вау, как у меня это получилось?!»

— Тут можно две истории рассказать. В целом каждый раз, когда идёшь на Северный полюс (это же, по сути, коммерческие круизы), ты думаешь: «Что я там не видел?» Но в итоге всё равно каждый раз что-то появлялось действительно новое.

Например, в последний раз я увидел, как кормятся маленькие моржата. Я такого раньше не видел. Также я, например, увидел прямо на самом Северном полюсе огромное количество — мне кажется, около сотни — лахтаков. Лахтаки — это такие тюлени пятнистые, красивые. Достаточно редкий вид тюленей, который был на Северном полюсе. Что они там делали, никто не знает. Мы их потом ещё встречали в других круизах, ну по одному, по два, случайно где-то. А здесь прям большое скопление. Это было удивительно. А если говорить про белых медведей, то я уже научился так с ними взаимодействовать, что они и на задние лапы у меня встают.

Некоторые кадры у меня даже получали призы, первые места, например, где мишка идёт на фоне ледокола. Этот снимок не то чтобы прям лучший, он скорее самый говорящий о том, что происходит вообще.

Фото: Вадим Махоров

— А что для вас Арктика сегодня? Это работа? Источник вдохновения? Или образ жизни на этом этапе? И почему вообще именно Север?

— Почему? Не знаю, раньше вообще в Советском Союзе эта история с полярниками увлекала. Была куча полярных баз, и все так на них стремились, это действительно можно было бы назвать субкультурой. Люди реально хотели быть полярниками. Сейчас такого уже нет, но всё равно я считаю, что осталась эта история. Как говорят: один раз на Севере побываешь — потом всё время будет туда тянуть. Не знаю, будет ли меня всё время тянуть, но пока что тянет. И чем интересна Арктика для меня? Там интересные люди живут. А почему они там живут, что они делают — это действительно любопытно. Как раз недавно был на Чукотке, мы там снимали документальный фильм. И там, конечно, кадры такие получились! Я надеюсь, что у нас получится в монтаже интересный фильм. А если говорить о том, что дальше, севернее, где уже людей нет либо это только полярные базы какие-нибудь, то там уже интересно... Там настолько дикая природа!

Вот, например, на Чукотке, ты едешь на вездеходе, становишься на крышу вездехода и видишь, что леса нет, медведю бурому прятаться некуда. И эти медведи там везде бегают. Ты их видишь, и белых медведей ты видишь просто толпами. И ты с ними можешь взаимодействовать, они тебя не боятся. Вот такая дикая природа, где ты как часть этой системы становишься. Это действительно любопытно! Наверное, подобные истории и в Антарктике, на юге, там тоже классно, интересно, там только нет медведей. Зато есть морские леопарды, там ещё больше китов. Тоже очень любопытно. Там для меня больше белых пятен, чем сейчас в Арктике.

— Это значит, что следующий ваш жизненный этап будет связан с этими белыми пятнами? Есть планы такие на будущее?

— Я был в Антарктике три раза уже, и самое интересное там для меня было на Южной Георгии, это такая субантарктика. Там огромные колонии королевских пингвинов. И это тоже удивительно. У меня там есть кадры, которые тоже, мне кажется, моя какая-то находка, я таких не видел.

Это тоже совершенно случайно получилось. У меня было разрешение летать на дроне, а там, по идее, никому нельзя, потому что это прям заповедник, можно летать только с научными целями. И вот у меня была возможность, и я поднял дрон далеко от колонии и увидел, что все пингвины сидят равноудалённо друг от друга. То есть насколько он может вытянуть свой клюв, настолько там пусто. И они сидят так, потому что они высиживают яйца, и любого, кто идёт до своего дома между рядами, все тыкают клювами.

Фото: Вадим Махоров

— Вы уже сказали, что дикая природа — это здорово. Но часть этой экосистемы — человек. И люди тоже попадают в ваш объектив. Я сейчас к фильмам хочу перейти — «Полюс: мечта о Севере» и «Лёд и уголь». Как здесь проходила ваша работа? Вы выступаете в роли режиссёра-документалиста, но вам же нужно не просто какие-то отдельные кадры снимать? Должна же быть какая-то идея общая для повествования, чтобы в итоге потом кадры в фильм превратились. Вообще документалистика — это же новый опыт для вас?

— Новый, да. Идея с режиссёрством вообще, конечно, такая идея... Я помню, когда мы снимали коммерческие рекламные проекты, мне всё время нужно было находить режиссёров. Я их находил, смотрел, как они работают, и понимал, что на коротких формах в целом я бы и сам мог. Ну ладно, пусть работают, я буду за командой следить в лице продюсера. И потом я подумал, что я бы хотел развиваться дальше как видеоблогер.

Я снял несколько фильмов про Дагестан, это была такая проба пера. И потом вышло так, что я как раз работал на ледоколе и у меня было очень много материалов. Я договорился и смог взять с собой оператора, своего друга Сергея Копейкина, чтобы он мне подснял то, чего не хватает, снял меня и все мои заключения. И получилось так, что, с одной стороны, я снял ролик для YouTube, но вышло несколько больше, получилось такое блогерское кино. И когда мне Вера Алиевна (Алиджанова — совладелица, руководитель новосибирского центра культуры и отдыха «Победа». — Прим. ред.) предложила показать его в «Победе», я удивился. У меня тогда был синдром самозванца, мол, какой кинотеатр, вы что? Я это вообще для YouTube снимал. А она мне: «Вадим, у тебя фильм классный получился! Давай покажем!» В итоге мы собрали три полных зала. Первый зал мы продали — на 300 или сколько там мест — за сутки. Второй мы продали тоже за пару дней. Ну и потом третий мы тоже достаточно быстро продали. Получается, я встретился со своей аудиторией вживую. Каждый раз я приходил, представлял фильм и после него просил обратную связь.

Фото: Вадим Махоров

— Зрители вопросы задавали?

— Конечно, вопросов было действительно очень много. И я тогда подумал, что это хорошо. Это как для фотографа фотовыставка. Казалось бы, можно не делать выставки, ты и так в соцсетях всё выставляешь. Но вживую ты приходишь, общаешься со своей аудиторией, и ты чувствуешь, что ей нужно, что нравится, а что не нравится. Для меня это такой офлайн-выход моего искусства, назовём так. И я считаю, что это очень ценно и важно.

И я подумал: ну окей, давайте попробуем, значит, документалистику. И снял фильм «Лёд и уголь». Там история была такая: раз я уже теперь хочу быть не просто блогером, мне нужно сценарий придумать, драматургию, проблемы — всё такое. И я подумал: раз мы на Шпицбергене будем, а там животных много, нужно взять с собой оператора Даниила Скопинцева. Говорю ему: «Даня, бери самый большой телевик, там куча медведей будет, будем снимать». Пришли на судне, четыре дня туда шли, ни одного медведя не увидели, вообще никаких животных не увидели. А как-то нужно спасать положение, и мы стали снимать просто то, что видим, а видели мы людей разных. Как раз тех самых, которые живут и работают на Шпицбергене. И вот, кстати, я как раз в майке «Баренцбург», если будет вопрос, что это за майка такая, так это вот мы пришли в Баренцбург.

— Благодаря вашему фильму я узнала, что есть такой населённый пункт.

— Меня тогда сильно впечатлило, что это такой детский лагерь для взрослых. Люди приехали, и у них достаточно быстрый карьерный рост может быть. Они приезжают туда, где, казалось бы, не стоит вообще жить, но они там себя находят, реализуют и тем самым поддерживают жизнь в городе.

И мы сняли вот этот, так назовём, феномен арктический. За очень короткий срок, совершенно без сценария, но вышло очень интересно. Это получился действительно уже прям док-док, хотя вначале представляюсь «Я — Вадим Махоров, режиссёр-документалист», как будто бы я ещё не уверен в том, что я им являюсь. Мне кажется, так никто в своих фильмах не делает. Это как Тарантино бы сказал сначала: «Я — художественный режиссёр». Ну я, конечно, не Тарантино, но всё равно это показывает, наверное, мой некий рост.

Фото: Вадим Махоров

Если говорить дальше, то я этот фильм представил на кинофестивале «Неизвестная Россия» в Москве. Там было много людей из министерства развития Арктики и Дальнего Востока. Им очень понравилось, и меня спросили, чего бы я хотел. Я сказал, что, раз я про Арктику снимаю, было бы круто сделать цикл фильмов, а не просто какие-то разовые истории. И они решили меня поддержать. И вот сейчас мы снимаем фильмы про Арктику. Мы сняли уже про Мурманск, будем снимать про Норильск, ещё про Белое море. Процесс идет. 

Что будет дальше, я не знаю. Мне интересно в этом жить, но темп жизненный очень сильно вырос. Это тоже ещё один из кризисов, который, видимо, нужно пережить, потому что нужно учиться... Всё больше и больше нужно делегировать. Причем делегировать, чтобы это было всё эффективно и надёжно. То есть мне предстоит растить вокруг себя круг надёжных людей.

— А на сколько рассчитан проект про северные регионы? Есть какие-то конкретные сроки?

— Мы должны до конца года эти три фильма сделать. Но не факт, что это будут фестивальные или кинотеатральные фильмы.

— В любом случае мы в ваших социальных сетях сможем это увидеть?

— В социальных сетях минвостока точно. Возможно, и в моих, да. Ссылки я точно размещу.

— В чём основная сложность, когда вы режиссёр-документалист? Может, вы не знаете, во что всё это выльется, если нет сценария? Или, наоборот, нужно следовать сценарию, нельзя отклониться ни на градус?

— Нет такого, что я еду без сценария. Сейчас люди подумают, что я там просто нахрапом, что получится — то получится, не получится — ну и ладно. Нет, такого нет. Конечно, каждый раз, когда я куда-то еду, я представляю себе, что я хочу сделать. И назовём вот это как раз сценарием. У меня нет сценария прописанного до мелочей. Но есть системами, крупными мазками.

Почему я так делаю? Потому что я понимаю, что я сильно очень завишу от обстоятельств. Например, возьмём ту же самую Чукотку. Вот сейчас сравним Чукотку и Шпицберген. На Шпицбергене, как я уже сказал, я планировал, что буду снимать фильм про красивую природу и животных. Красивая природа была, а животных не встретил. А каких людей я бы там увидел, я заранее бы знать не мог совершенно вообще. И поэтому мне пришлось в моменте вот это всё придумывать. 

А если мы возьмём Чукотку, у меня было в планах, что есть несколько блоков. Один блок про то, что это особо охраняемая природная территория, про разговор с людьми, которые там работают и взаимодействуют с животными: лица инспекторов, зоозащитников и так далее. Был блок про местное население, про добычу китов, про моржей. И был блок про остров Врангеля. В общем, у меня было расписано, что и где я хочу. Были прописаны истории, что бы я хотел снять. Вообще как я планировал: приехать на неделю раньше круиза, с которым я был, и неделю пожить, чтобы заснять местное население и в том числе китовую охоту. Но у меня не получилось так сделать из-за моего очень плотного графика. И я уже подумал: всё, у меня не будет этого. Но, когда я приехал, мне просто повезло, что я случайно оказался свидетелем этого всего, я это заснял. Потом ещё и взял интервью у охотника. Он ещё оказался инспектором особо охраняемой природной территории. Это вот как раз то самое везение. 

В этом и сложность, мне кажется, что документалистика бывает разная. Бывает документалистика как раз от наблюдения. Что выйдет, то выйдет, о том и расскажешь.

Фото: Вадим Махоров

— Такие серьёзные проекты и вообще увлечения требуют не менее серьёзных финансовых вложений. Не могу не задать этот вопрос, он наверняка интересует многих. Если не секрет, эти экспедиции как окупаются, как оплачиваются? Всегда ли это гранты или может быть спонсорская поддержка либо личные средства?

— Во всякие гранты и так далее я, честно говоря, пока даже не пытаюсь лезть, потому что меня пугают некая отчётность и другие моменты. В целом, я думаю, это ничего страшного, во всём можно разобраться, но пока нет. Под гранты должен быть конкретно заточенный продюсер, кто этим будет заниматься. Может быть, если найдётся человек, который скажет: «Вадим, вот я сейчас пойду гранты выигрывать под твои сценарии, и будем работать!» — окей, значит, будем работать.

Но у меня история, как бы сказать, про «выкручиваться». Мне кажется, все выкручиваются: и те, кто снимает авторское кино, и какое-то документальное кино. Есть какие-то возможности. Например, есть возможность, чтобы мне дали по личным связям каюту на судне «Академик Шокальский», где я недавно был, я сразу придумывал, как мне этим воспользоваться: поехать с женой отдохнуть или поехать с оператором кино снять. И вот так думаю. Всё-таки документальное кино хорошо тем, что тебе не нужно прям суперкоманду везти. То есть ты можешь кино снимать очень долго, можешь копить материал, а потом из этого что-то сделать.

Например, сейчас про Мурманск снимаю, у нас появился некий бюджет от минвостока на то, что мы в моменте снимаем. Но у меня большой архив по Мурманску и по Кольскому полуострову, я использую этот архив, который когда-то в своих личных путешествиях наснимал и тем самым спасаю ситуацию. В общем, спасают личные связи, медийность, возможно, некое меценатство от кого-то.

— А что для вас вообще сейчас важнее? Всё-таки запечатлеть что-то уникальное, неповторимое — и это увидят миллионы людей по всему миру? Или важнее пережить тот самый опыт, который доступен только единицам? Ведь не каждый может позволить себе отправиться на Чукотку или куда-то ещё.

— Хороший вопрос. И то, и то важно, просто одно из другого вытекает. То есть мне важно самому впечатлиться, чтобы об этом узнали другие. Не в том смысле, что я, как нарцисс, хочу, чтобы люди знали, что я впечатлялся, нет. У меня просто насмотренность, мне кажется, неплохая. Я много что видел, и в соцсетях тех же самых. И мне кажется, что я иногда нахожу то, чего нет в интернете либо этого мало. Соответственно, я могу это показать, люди увидят и тоже впечатлятся. И мне нравится вот эта некая обратная связь.

Фото: Вадим Махоров

Это всегда некий творческий поиск. Если искать уже нечего, то сложно об этом рассказывать. Либо другой вариант: например, если я уже там сам всё это видел тысячу раз, можно взять тех людей, кто этого не видел, те же самые операторы, которые этого не видели. Они же тоже загораются. Я это вижу, как люди, с кем я работаю, впечатляются и бегают как ужаленные, потому что люди творческие, им нравится что-то новое. Главное, они не перегоревшие.

Я никогда не буду работать с перегоревшими людьми и сам не буду работать, если я пойму, что меня эта тема не зажигает.

— А как семья относится к вашим постоянным экспедициям, иногда даже опасным? Что это: поддержка, беспокойство, привычка?

— Конечно, все беспокоятся, но я говорю каждый раз: «Я там уже несколько раз был, нечего беспокоиться, всё нормально будет». Семья понимает, что я такой человек. Как вот можно мне что-нибудь сказать?

— «Сиди дома» или «Иди на работу с графиком с девяти до шести»?

— Нет-нет! Это может быть, но не в этой жизни точно. А здесь есть вариант только один, видимо. Это может звучать странно — стать частью команды. То есть у меня есть жена, у нас семья. Сейчас я что пытаюсь сделать? Туда, куда я могу, я ищу возможности взять с собой семью. На Байкал мы ездили с женой и дочкой, и я там параллельно снимал красивые кадры. А сейчас вот я поеду на Белое море снимать документальный фильм, и там уже жена в новой для себя роли будет — продюсировать, помогать, будет решать вопросы, задачи и снимет с меня часть нагрузки.

— То есть по возможности вы всё-таки вместе в экспедиции?

— Да, ну зачем мне брать человека незнакомого, если могу это место занять близким, и он будет так же мне помогать, и всё будет хорошо. Я всегда ищу возможности, чтобы семья не страдала.

Фото: Вадим Махоров

— Чем вы занимаетесь в те короткие промежутки, когда находитесь в Новосибирске?

— Есть два ответа на этот вопрос. Первый — каждый раз происходит некая акклиматизация, привыкание к обратному ритму жизни. Это как, например, человека, который работает в офисе, отправить сейчас в экспедицию. Для него это будет «вау!». А для меня это, наоборот, остановка некая. То есть, если я тут живу в некоем одинаковом ритме, для меня это становится сложным. И я ищу способы, как разнообразить этот процесс.

Соответственно, я начинаю думать, что мне сделать. И вот поэтому иногда рождаются проекты, связанные с Новосибирском. И в том числе у меня уже давно должен был родиться видеоролик про город. У меня очень много материалов снято с красивыми кадрами города.

— Это всегда съёмки Новосибирска?

— Нет, не всегда. 

Но всё равно какой-то должен быть процесс, иначе у меня есть чувство, что всё остановилось, а я не могу остановиться. Я не знаю, может, это трудоголизм, но я бы не хотел говорить так. Всё-таки я не считаю, что это труд, я же творчеством занимаюсь, мне нравится это.

Опять же, к разговору, что впечатляет. Я размышлял, что меня может просто порадовать. Оказывается, это какие-то вещи в моем быту так называемом. Это всё, что связано с профессиональной деятельностью. Новый объектив или какой-нибудь плащ мембранный, который спасёт от дождя. Или какие-то вещи для интерьеров. У меня жена — дизайнер интерьеров. Так вот она говорит, что её радует ковёр новый или кружка, чтобы потом из нее пить. Меня тоже это радует, но я уезжаю и забываю, что это вообще было.

— А есть у вас какое-то «заземлённое» хобби, не связанное вообще с путешествиями, с фотографией, с рисками? Может, вы стихи пишете или любите готовить?

— На мотоцикле люблю кататься. Но это уже тоже надоедать стало. Я уже объездил Грузию, Монголию на мотоцикле, Алтай. Дисциплиной «эндуро» раньше занимался, но как-то сейчас уже неинтересно. Меня друзья зовут, а я уже как-то прошёл эту тему. Это история тоже себя исчерпала.

А вот горные лыжи нравятся. Но, опять же, в Шерегеше уже накатался. Сейчас вот интересны горнолыжные курорты. Опять же, помню, я в Японии катался. То есть лыжи можно тоже использовать для изучения мира. Ты можешь разные локации посмотреть. Кировск, например, в Мурманской области — я туда специально съездил. Мне хотелось где-то в Арктике покататься. Посмотрел новый регион с помощью лыж. А какие-то прям совсем приземлённые хобби — книги иногда читать. Правда, времени сейчас на это нет.

Фото: Вадим Махоров

— А когда четверо суток на судне добираетесь к пункту назначения, как проводите время? На чтение не остаётся его?

— Нет. Когда едешь как режиссёр и со мной оператор — это не как с попутчиком в плацкарте: пять минут поговорил и дальше сидишь читаешь. Нет, там ты постоянно что-то обсуждаешь, думаешь, и не до этого. Но, с другой стороны, мы когда на Чукотке с Анадыря выходили в море — там шторм мимо проходил, мы были вынуждены три дня просидеть в заливе. И ты не можешь никуда выйти, сидишь, даже не двигаешься. То есть судно твоё стоит на месте, на якоре, три дня, как в тюрьме. И мне как раз жена говорит: «О, классно, Вадим! Вот ты сейчас и отдохнёшь, ничего не надо делать». А мне как раз нужно было не обсуждать, не снимать. Некая перезагрузка должна была быть. Но я это с трудом пережил, потому что ты ничего не можешь делать, а сознание мечется, ищет, что бы сделать. Может, для кого-то классно три дня книги почитать, а у меня, наоборот, сразу включается поиск.

Чем мы занимались там? Придумывали, кого будем интервьюировать, знакомились с новыми людьми, выстраивали связи. Это тоже важно. Ты на судне, вас там 50 человек, и ты с ними будешь сейчас две недели. Ты должен со всеми подружиться, ты должен всем объяснить, что ты будешь делать. Ты должен найти себе, условно, друзей, союзников, которые будут помогать, должен выстроить план. Дело всегда находится.

— Про хобби ещё раз уточню. Книги читаете. Стихи не пишете? Готовите обеды и ужины? Или, так скажем, это обязанности супруги?

— Нет. Можно не готовить, можно всё купить. Я сейчас иду по пути того, что нужно все сложности убирать из жизни. Потому что иначе невозможно вывезти. Нужно просто всё это откидывать, чтобы проще жилось.

Если ты понимаешь, что тебя тяготит быт, откажись от быта. Или может кто-то другой им заниматься. Найти можно всех — это и есть делегирование обязанностей.

Мы об этом уже сегодня говорили. Главное, ты находишь себе идею, с этой идеей и двигаешься.

— Спасибо, Вадим. Вот вы прошли путь от крыш и небоскрёбов до льдов Арктики. А если бы сейчас у вас была возможность дать совет себе 20-летнему, когда вы только-только начинали увлекаться фотографией и руфингом и вообще не представляли ещё, что будете режиссёром-документалистом, что бы вы сказали?

— В плане творчества всё правильно делал, можно всё так же делать. Мне кажется, что я об этом много рефлексирую. Я думаю о том, правильно ли я сделал, что когда-то выбрал путь путешествий. С 19 лет начал путешествовать, повидал кучу стран. Правильно ли я тогда сделал? Ведь я бы мог пойти другим путём: заработать денег и лет в 40 начать, как многие делают. Они говорят: «Я всё сделал, вот у меня пассивы, активы» — и начинают путешествовать. Я понял, что это два разных пути. И раз у меня тогда была возможность путешествовать, значит, хорошо, что я её реализовал. А может быть, это мне и дало то, что сейчас я имею, как личность меня сформировало.

Мне жалеть не о чем. Нужно просто думать, что будет дальше.

Подписывайтесь на канал «Новосибирские новости» в МАКС.